Знакомство с мальчиками по вызову в городе баку

Сайт знакомства баку

Знакомство и общение. Перейдите по ссылке, чтобы присоединиться к моей группе в WhatsApp: vesizzlilorb.tk Объявления. Контакты / Знакомства / Женщина ищет мужчину / Разное Фото, цены, объявления Страница 1. О том, что Жиголо, есть и в Баку я узнала абсолютно случайно. Меня же разбирало любопытство – неужели в нашем городе эта услуга Чаще всего «мужчины по вызову» нужны не столько для секса, сколько.

Не говоря уже о явной демонстрации антисемитизма с трибуны Государственной думы. И наоборот, даже негласно насаждаемый из центра государственный антисемитизм не будет особо заметен, если на местах он не подпитывается бытовым. Если в Москве или в Киеве чиновники с превеликим удовольствием препятствовали поступлению евреев в высшие учебные заведения, то в Баку этого не чувствовалось.

Если в России умный и удачливый еврей вызывал раздражение, то в Баку к такому относились со спокойньм уважением, хотя бы в силу того, что официальная национальная политика отдавала азербайджанцам абсолютный и нескрываемый приоритет. Все остальные были одинаково достойными людьми, хотя и не высшей категории. Но случались и добрые события, будившие национальное самосознание. В конце года в Баку приехал Еврейский музыкальный камерный театр.

Для гастролей театра власти выделили самый престижный и самый вместительный зал - дворец. И все 12 спектаклей многотысячный зал был переполнен, и не только евреями. Спектакли были сделаны в высшей степени профессионально. Дирижер Михаил Глуз, удостоенный многих международных премий. Художник - Илья Глазунов. Душой театра, его организатором и руководителем был Юрий Борисович Шерлинг, композитор, режиссер, балетмейстер и великолепный актер, певец и танцор. Во вступительном слове перед спектаклями он взывал к генетической памяти евреев.

Когда мы собрались в доме нашего друга Виталия Абрамовича Колмановского и Шерлинг не миновал этого гостеприимного дома! Он переглянулся с другими, приглашенными Колмановским артистами, и ответил: Он рассказывал, как по каплям собирал народные мело- дии, народные танцы, движения, - приходил к старым артистам бывшего еврейского театра ГАБИМА, пел и танцевал перед ними, делая самые разнообразные движения, которые только подсказывала его фантазия.

Это - как раз то! Перед черным задником, на котором развешаны маски, группа собранных в тесную кучку согбенных неподвижных людей. Постепенно, под еле слышную в начале музыку фигура за фигурой эта группа оживает. Идут чудные номера - напевы, танцы, колыбельные, хоральные звучания и. Небольшое сценическое действие, которое ненавязчиво, отдельными штрихами формирует целое, - есть и Ребе, который и молится, и зовет музыкантов, чтобы повеселиться И с каждым номером зритель вспоминает то, что он, возможно, никогда не слышал и никогда не видел, но то, что заложено в нем генетически.

Но вот, после неистового танца музыка звучит тише, тускнеет свет, артисты снова собираются в группу, какой она была в начале, все готово к тому, чтобы снова все забыть и застыть в недвижности. И вдруг душераздирающий вопль Ребе: Сидевшая рядом с нами дочь близкого человека, молодая девушка, раньше не слышавшая таких мелодий и, конечно, не знавшая идиш, сквозь слезы спрашивала мою жену: Встречались люди, не видевшиеся многие годы. Московские друзья мне выговорили: Когда объявление о деле врачей-убийц дало всем понять, что готовится нечто страшное, а центральная печать изобиловала статьями, которые нельзя было назвать иначе, как призывами к избиению евреев, и когда поднялась общесоюзная волна антисемитской истерии, реакция Баку была предельно сдержанной.

Немногие подонки, от рождения зараженные антисемитизмом, пытались распускать гнусные слухи. Но ни моя мать, ни многочисленные друзья-врачи не подверглись мерзким оскорблениям. Такой массовой истерии, какая была в России, не было и следа. Не чувствовался в Баку и мусульманский фундаментализм.

В двух из них - в татарской - около Парка офицеров и в главной в Закавказье - Таза-Пир мне приходилось бывать, сопровождая гостей. А в Таза-Пир, куда я зашел с гостем из Прибалтики, глава мечети был настолько откровенен, что рассказал, что еще недавно служил на железной дороге, но его пригласили соответствующие инстанции, напомнили, что когда-то он закончил духовную школу, и настоятельно предложили занять высокий духовный пост.

Естественно, в большие мусульманские праздники заходить в мечеть не следовало. В начале годов в конце лета я решил показать Таза-Пир гостившему у нас московскому другу. Не доходя пары кварталов до мечети, мы услышали какой-то странный ритмически повторяющийся глухой звук.

Через широкие окна увидели такую картину. В огромном зале мечети нескончаемыми рядами стояли на коленях мужчины в белых рубахах. Между ними ходил высокий старик с грустным лицом и нараспев что-то читал. В такт его словам все отводили назад правую руку и затем били наотмашь кулаком себя в грудь.

Эти удары сотен кулаков сливались в единое глухое бухание, которые мы слышали издалека, подходя к мечети. В большом внутреннем дворе перед мечетью самоистязанию предавались подростки.

Это был Шахсей-вахсей - кульминационный день траура у мусульман-шиитов - в память великомученика Хусейна, внука Магомета.

Пожалуй это было единственное действо такого рода, которое мне приходилось видеть в Баку. Было и доброе влияние мусульманских традиций: Пьяного, качающегося азербайджанца на бакинских улицах я не встречал. Когда я говорю об отсутствии антисемитизма в Баку, я имею в виду именно Баку, ибо это была совершенно особая община, по своей культуре и национальной терпимости не сравнимая со всем остальным Азербайджаном. За пределами Баку в селах дремучая темнота оставляла свободу диким представлениям о евреях.

Рядом, в соседнем Дагестане, домыслы о кровавых ритуалах евреев проскользнули даже в партийную печать. Автор утверждает, что у евреев якобы был религиозный обычай, по которому они раз в год употребляли мусульманскую кровь.

Эта самая дикая и гнусная выдумка духовенства была направлена на разжигание ненависти к евреям и давно опровергнута крупнейшими учеными, юристами мира. И был ой год. Впоследствии на открытом многодневном суде над Багировым чудом уцелевшие жертвы рассказывали ужасные подробности того, как это происходило в Азербайджане.

Нам с Реной было тогда по 10 лет. Рена до сих пор не может без содрогания вспоминать, как родители, не зажигая света, сквозь приоткрытые ставни с волнением смотрели на другую сторону узенькой улицы, где на таком же втором этаже старого дома в квартире добрых знакомых Магеррамовых шел обыск. Все со страхом ждали, когда придет их черед, и для очень многих он приходил. Но и в эти страшные годы в Баку не было такой истовой массовой охоты на ведьм, как во многих российских городах.

Я бы покривил душой, если бы умолчал об особой трагической ситуации с армянами. Воюющие стороны всегда лелеют ненависть друг к другу. В этом кровавом противостоянии я не могу обвинить, или оправдать ни одну из сторон. И тут, и там зверства творили негодяи, упиваясь своей безнаказанностью. Негодяи, а не те, кого я имел в виду, говоря о бакинском интернационализме. После первой резни в Сумгаите город явно изменился.

Мы с Реной как-то оказались на бульваре. Не было оживленных или просто спокойных лиц. А вскоре город стал заполняться какими-то мрачными серыми фигурами. Грузовиками их привозили к центру города. Это уже был не мой Баку. Но и мой Баку я не хотел бы идеализировать. И в его истории было много ужасных страниц и пролитой невинной крови.

И здесь я хорошо изведал, что такое предательство и коварство. Видел много несправедливого, видел подлецов и негодяев. На своей шкуре испытал прелести местного бюрократического аппарата. Да, все это я пережил. Но пережил со всеми, как равный, а не как еврей! Мне есть с чем сравнивать. Шесть лет я жил в Москве в самые страшные времена, часто бывал на Украине и знаю, что такое зоологический антисемитизм.

Но в прежнем, моем Баку не они делали погоду. Хотел бы ли я побывать сейчас в этом городе, после 12 лет отсутствия? Вас ждут горечь и, может быть, слезы. Но мне время от времени снятся смутно различимые улицы, все три моих дома в Баку.

В моих снах снова живы мои родители, живы многие из тех, кого уже. Пусть мало осталось там близких, с кем я хотел бы увидеться. Но есть кладбища с десятками дорогих могил. Одного этого достаточно, чтобы стремиться в этот город. Хотя бы напоследок несуетливо пройти по местам, с которыми связана вся жизнь, где был и счастлив, и несчастлив.

Пройти мимо домов, из которых невозможно выветрить дух когда-то живших там родителей, многих очень дорогих мне людей. Мне даже не очень интересно узнать, каким Баку стал. Мне больше хотелось бы вспомнить, каким был мой Баку и каким был.

А может, прав Миша, предупреждая: Времена года Лето в Баку бывало очень жарким. Асфальт на тротуарах размягчался. Особенно невыносимо бывало в безветренные вечера. Разогретые за день стены домов дышали жаром. Соседи в пижамных штанах и сандалиях на босу ногу играли в нарды, с оглушительным треском припечатывая круглые костяшки к доске.

Кто-то спал на вытащенной наружу железной кровати, кто-то в легком халатике прохаживался с ребенком на руках, пытаясь его укачать. Все, кто мог, стремились на какое-то время покинуть город. Уезжали на берег моря в апшеронские поселки - Бузовны, Мардакяны, Шувеляны. И мы на месяц уезжали на дачу. Часто - на Украину.

Иногда собиралось несколько родственных семей. Бывал с нами и дедушка. Погружались в поезд с горой чемоданов, баулов и ватагой детей. Наверное, все дети тех времен обожали поезд.

Было очень уютно лежать на второй полке и глядеть в окно. Убегали столбы, опускались и вновь поднимались провисающие между ними провода. Поля до горизонта поворачивались вокруг невидимой оси. Проносилась какая-то иная жизнь, перелески, хатки, непривычно одетые люди, очередь подвод перед опущенным шлагбаумом. Иногда появлялось странное ощущение, что едем в обратном направлении.

Притянув к себе за ремни окно, можно было его опустить, и в жаркий вагон врывался ветер с привкусом паровозной гари. А на поворотах поезд изгибался дугой, и можно было, чуть высунувшись, видеть весь состав - от паровоза до последнего вагона. Когда проходил встречный, всё наполнялось грохотом и мелькали просветы между вагонами.

На больших вокзалах я выскакивал со взрослыми на перрон. На маленьких станциях шумели базарчики. Продавали кур, вареный картофель, соленые огурцы, горячие кукурузные початки.

Початки можно было тут же посыпать крупной солью и погрызть, косясь на родителей и на поезд, - не отстать бы! Славно было, переполнившись впечатлениями за день, засыпать в укачивающем вагоне. Просыпаться на остановках от толчков и грохота буферных тарелок. Слышать гулкие голоса, шаги и постукивание молотка по колесам. И снова засыпать с сознанием надежности окружающего мира и с предвкушением интересного завтра Выходили на крохотной станции, нанимали подводу, валили на нее багаж - багажа было много - надо было все брать с.

Дети усаживались сверху, а взрослые несколько километров шли пешком по неровной дороге, с одной стороны которой вставал сосновый лес, а с другой расстилалось поле. Снимали хату, за которой начинался лес. Из багажа вытаскивали чехлы, набивали их сеном, и на эти душистые, немного колючие матрасы укладывались спать дети. А утром мы, городские дети, просыпались в удивительной обстановке. Суетящиеся во дворе куры, теплое, только что надоенное молоко, сосновая роща, сочащиеся липкой смолой деревья, хвойные иголки на песке, прохладная речушка… Часто, лежа на спине среди деревьев, я подолгу смотрел на небо сквозь сплетения веток.

В вышине причуливо выгибаясь медленно двигались облака, поглощались всякие звуки. Я погружался в состояние полного покоя, когда исчезают даже мысли, а мир ощущается телом как нечто необъятное и прекрасное. Потом прохладный ветерок возвращал меня к действительности. Но ощущение прикосновения к чему-то всепоглощающему проходило не. Бывало очень хорошо, но уж слишком несправедливо быстро проносилось дачное лето. Обратный путь был затруднен тем, что местный поезд приходил на станцию пересадки за 12 часов до отхода бакинского поезда.

Томительно было клевать носом всю ночь на маленькой станции. И, как ни отговаривали дедушку, он послал телеграмму Кагановичу одному из вождей страны, тогдашнему Наркому путей сообщения о неудобном для пассажиров расписании.

Ко всеобщему изумлению пришел уважительный ответ. Расписание было изменено, и ждать проходящего на Баку поезда нужно было не более часа. Поезд приходил в Баку под вечер. Под цокот копыт пересекали Шемахинку и приезжали домой. Жаркое бакинское лето еще продолжалось. Рынки были полны фруктов - виноград, инжир, персики, гранаты. До революции местный виноград, специально подготовленный, сохраняли на много месяцев и отправляли в Варшаву и далее.

В советское время погубили много прекрасных виноградников. Одни в погоне за нефтью. Другие дичали, оставшись без репрессированных хозяев. И еще инжир - нежные плоды, красноватая мякоть, источающая сладкий, чуть обжигающий сок. Все месяцы душного бакинского лета я ночевал на нашем небольшом балконе. Балкон был отгорожен от улицы фанерными листами, стоявшими вдоль перил. Заходило солнце, зной сменялся свежестью. Я смотрел на звезды и быстро засыпал. Часов в 5 меня будило солнце, и я переползал в комнату - досыпать.

Балкон был невысокий - как-то осенью поздно вечером родители пришли из гостей и не могли меня добудиться звонком в дверь. Папа с улицы приподнял какого-то мальчишку, подпихнул. Паренек оказался на балконе, вошел в комнату и разбудил. А много позднее балкон перекосило ударом тяжелого контейнера, который вез грузовик. Куда я ни обращался по поводу ремонта балкона, все было напрасно.

Но вот в соседнем доме открывался музей основоположнику азербайджанской оперной музыки — Узеиру Гаджибекову. Естественно, улицу срочно привели в порядок. И наш балкон выправили. Довольно рано мне разрешили одному ходить в городские морские купальни. Доезжали с приятелями к бульвару на трамвае номер 3. Трамвай следовал через всю Базарную улицу, поднимался в гору к Бакинскому Совету, затем съезжал по Садовой мимо Губернаторского сада и, наконец, шел вдоль моря.

Особым шиком было соскочить с трамвая на ходу, не доехав до остановки совсем. Сквозь зелень деревьев виднелось здание купален, похожее на дворец — легкое деревянное строение, поднимающееся из воды далеко от берега. Проходили по широкой эстакаде, за какую-то мелочь покупали билеты и Первый этаж - слегка наклонный деревянный пол, настеленный на полтора метра ниже уровня воды.

Отсюда можно было выплыть в открытое море - это не возбранялось. Второй этаж - солярий. Они располагались по периметру купален и были открыты в сторону моря. Из каждого номера лесенка вела в собственный отгороженньй участок для плавания с выходом в открытое море.

Брали с собой немного еды, книжки, шахматы, загорали, дремали, прыгали в воду. Когда-то к ее подножью подходило море, в волны которого с башни, согласно легенде, кинулась девушка, разлученная с возлюбленным. Сейчас море снова наступает. Старый город был полон романтики: Такие лабиринты тупиков были и в нашем районе - узкие щели между глухими стенами, откуда открывались двери в неожиданные уютные дворики со своей замкнутой жизнью, и крохотные садики, окруженные двухэтажными постройками.

Иногда летом меня отправляли на месяц за сорок километров в какой-нибудь пионерский лагерь на северном побережье Апшерона — в Бузовны или Мардакяны. Море было не такое, как в Баку, - бесконечные песчаные пляжи, волны, во время ветра - довольно высокие, вынесенные на берег водоросли. Прозрачная ласковая вода и соленый вкус подсохшей кожи. Мальчишками мы далеко ходили вдоль морских пляжей.

На пути из Бузовнов в Мардакяны в песке попадались заброшенные небольшие виноградники с душистыми кистями. С возвращением из лагеря кончалось лето. Я не очень любил бакинскую осень, хотя случались прохладные приятные дни. На рынках еще было много фруктов. Но летние прелести и забавы уходили на целый год. Начи- нался детский сад, потом - школа. В Баку я не припомню золотой осени. Ветры быстро срывали листья. Местные богатыри - амбалы на закорках переносили людей через поток. Амбалы были одной из достопримечательностей того времени.

Бывало, в сильный дождь в нескольких местах комнаты ставили кастрюли и тазы - ловить воду, капавшую с потолка. Случались и очень сильные ветры. На моей памяти ветер рушил старые балконы. Он мог сорвать и наклонную кровлю, и поэтому крыши обычно делали плоскими. Осень незаметно переходила в почти бесснежную зиму, не очень холодную, но неприятную в сильные ветры. Иногда керосинки доверялись моему попечению. Когда я зачитывался, керосинки нещадно коптили, и по комнате плавали лохмотья сажи.

Керосин развозили по улицам в железных бочках. Были и керосиновые лавки, где продавались самые разные вещи - фитили, пластинки слюды для окошек керосинок, большие бруски хозяйственного мыла. Размещались они, как правило, в подвалах. Снег редко держался более недели.

Но жизнь с городе замирала. Власти видимо, считали, что не стоило ради нескольких дней в году держать парк специальной техники. Шоферы не имели ни навыков езды по скользким дорогам, ни цепей на колеса. Буксовали машины, иногда не ходили трамваи. Мы с сыновьями с любопытством наблюдали заторы под нашими окнами, на обледеневшем подъеме улицы Бакиханова.

Этот подъем нужно было проехать заранее разогнавшись. Но достаточно было забуксовать одной машине, как следующие вынужденно тормозили и пробка росла на глазах, а клубок буксующих машин выплескивался на тротуар.

Особенно трудно было, когда снегопады сопровождались неистовыми ветрами. Трое суток в декабре г. Были забиты снегом и автомобильные дороги, и пассажиров застрявшего поезда не удалось вывезти автобусами. Наш мягкий вагон усердно отапливали и было тепло, хотя и голодно. Солдаты, которых пригнали на помощь, тщетно пытались откопать пути. Под диким ветром каждая ямка мгновенно засыпалась снегом. Солдаты отогревались в нашем вагоне, большинство - в коридоре.

Озябшие ребята садились на пол и мгновенно засыпали. На третье утро ветер и снегопад внезапно стихли, небо просветлело, поезд потихоньку тронулся и минут за сорок добрёл до бакинского вокзала. Перрон был непривычно пуст - никто не знал, когда ждать прихода поезда, и никто его не встречал. Однако в считанные минуты вокзал наполнился возбужденной толпой: В снежные дни возникали очереди за хлебом. Хотя часто его выпекали в полтора раза больше обычного, озабоченные жители набирали в запас благо хлеб стоил относительно дешево.

Магазины быстро опустошались, и в ожидании нового подвоза снова выстраивались очереди. Мы, мальчишки, как потом и мои сыновья, воспринимали эти несколько снежных дней как праздники. Из-за простоя транспорта взрослые часто оставались дома. Все выходили на улицы, ставшие вдруг непроезжими, гуляли, кидались снежками. В году зима выпала на редкость морозная. Я решил хорошенько истопить печку в квартире родителей.

Дома были дрова и кокс. Родители пришли с работы, дома было так натоплено, что папа снял пиджак и сел обедать в рубахе. За обедом я услышал сверху какое-то потрескивание, поднял голову и увидел, как деревянный потолок над печкой сначала потемнел, потом краска пошла пузырями, лопнула и показались язычки пламени. Мама бросилась предупреждать соседей, папа схватил ведро с водой и пытался залить разгорающийся огонь.

Я же, вспомнив, как усердно кормил печку коксом, вызвал пожарную команду. Очень быстро к нам ввалились бравые ребята и растянули шланги с водой.

Их командир, чуть прикоснувшись к печке, закричал, что это - доменная печь. Пожарники споро разломали кусок потолка и крыши вокруг дымохода, залили водой и печку, и стены, и пол. Можно представить себе, как жарко была истоплена печь, если через четверть часа после отъезда пожарных стены высохли, и снова стало очень тепло, несмотря на большущую дыру в крыше, сквозь которую в комнату падал снег.

Но юг есть юг. В апреле уже было совсем тепло. И все-таки, общепринятая весна начиналась первого мая. В этот день сбрасывалась теплая одежда.

На демонстрацию одевались в белое. Парусиновые туфли намазывали кашицей из зубного порошка. Их носили вплоть до осени. Второго мая многие, захватив еду, подымались на холмы, окамляющие Баку. Тогда там была степь с пробивающейся травой. Цвели мелкие полевые маки и желтая сурепка. Сейчас эти места сплошь застроены большими домами, которые амфитеатром спускаются к морю.

Кортеж отчаянно гудящих автомобилей, за ними пара грузовиков, набитых мебелью и разными вещами, музыкантами и оглушительно орущими мальчишками. Постепенно солнце набирало силу и родители заводили разговоры о том, куда ехать приближающимся летом. Дворовые университеты Мои родители были вечно заняты. Мама до года работала в больнице в пригороде Баку - Сабунчах. Ездила туда на электричке, часто дежурила ночью. Иногда брала на дежурство и. Моим развлечением тогда было катание на машине скорой помощи рядом с шофером.

Машины в то время были редкостью. Особенно нравились поездки поздним вечером с зажженными фарами. Папа тоже допоздна пропадал на работе. Основное время в возрасте трех - пяти лет я проводил или в частном детском садике или во дворе. Заведение выпускницы знаменитых педагогических фребелевских курсов Софьи Григорьевны Избаш прививало хорошие манеры, обучало музыке, ритмике, арифметике, изящной словесности и даже вышиванию.

А двор стараниями старших мальчишек посвящал меня в тайны анатомии и физиологии, обогащал непечатной лексикой, а главное - воспитывал стойкий характер, умение постоять за. Ко мне во дворе относились неплохо: И, наконец, настолько владел дворовым лексиконом, что создавал яркие сочетания крепких слов, а иногда даже облекал их в рифмованную форму и в считалки.

Оба стиля воспитания вступили в конфликт, когда мои друзья по детскому садику стали дома употреблять абсолютно неприличные выражения. Я же не мог припомнить, чтобы кого-нибудь специально учил, или при ком-то неосторожно выразился.

Но Софья Григорьевна все рассказала маме. Дома мама поинтересовалась, что это за слова, которые я знаю. Тогда мама предложила шепнуть ей на ухо. И я тихо произнес одно из моих двустиший. Мама чуть не свалилась со стула и сказала, что подобной мерзости она не слышала даже от пьяных мужиков.

Этого было достаточно, чтобы впредь в детском саду я строго следил за свой речью. Иное дело - во дворе, где эти присказки придавали вес, и произносимые с соответствующей интонацией могли выразить самую тонкую мысль. Под эти выражения мы - младшие обитатели двора - гоняли на самодельных самокатах три доски, два шариковых подшипника и несколько гвоздей. Летом прокалывали в резиновых сосках дырочки, раздували водой из-под крана, закручивали и гонялись друг за другом, обливая длинными струями.

Ребром плоской палки ударяли по заостренному концу маленького чурбачка. Чурбачок взлетал, и надо было на лету ударить его той же палкой. Если партнер не успевал поймать летящий чурбачок, он, подобрав его с земли, бежал к месту удара, вопя на одном дыхании: Бывали и другие развлечения.

Когда раздавались протяжные, нараспев крики: Точильщик снимал со спины деревянный станок, на оси которого были насажены несколько точильных каменных кругов, педалью приводил их во вращение, сыпались искры, а мастер время от времени пробовал лезвие на ногте большого пальца.

Паяльшик разжигал примус, над которым раскалялись заостренные медные бруски на длинных проволочных ручках, мы стояли вокруг, наблюдали, как шипит раскаленный паяльник, очищаясь о какой-то серый камень, а дыра чайника закрывается заплаткой. На крики старьевщика открывалось окно: Старшие мальчишки - лет по 14 - 15 - уже покуривали, а иногда и жестоко развлекались за счет нас малышей.

Раз они затеяли забаву: Другой сдергивал с пойманного трусишки, а остальные гоготали. Дошла очередь и до. А после того, как мой папа получил коммунальную квартиру в Амираджанах, то у деда отобрали еще одну комнату. Где-то в году в церковь была взорвана, и на ее месте был возведен сквер. Дед остался без работы, а так как священнослужителям не полагалась пенсия, он зарабатывал на жизнь уроками музыки. Революционно настроенная молодежь проводила в ту пору всякие театрализованные мероприятия.

Дед не пошел на него и был единственным, кто не отказался от своей веры хотя, нужно сказать, он никогда не был таким уж фанатиком. Да и бабушка всегда говорила, что вера в Бога должна быть в душе, а не на показ. Дедушка заявил агитаторам, что он слишком стар, чтобы отказываться от своих убеждений.

Вот, видно тогда он и попал в число неблагонадежных. Об этом судилище я узнала случайно от матери друга моего мужа Марахтанова Славы, с которым он учился в институте. Ее муж был тогда партийным работником и рассказывал об этом, явно сочувствуя священникам.

В году он был арестован и расстрелян как враг народа. А наши об этом никогда не вспоминали, они вообще были немногословны, когда речь шла о семье.

Моего отца не принимали в комсомол, так как он был сыном попа. Не брали в армию, хотя когда грянула война, его тут же призвали. В в начале июня дедушка с бабушкой и Мариной поехали в Москву к старшей дочери - Калерии, и там их застала война.

Лишь в сентябре им с большим трудом удалось приобрести 2 билета на поезд в Баку, и на семейном совете было решено отправить домой Марину с дедом. А бабушка оставалась в Москве. Возможно не было бы ссылки и искалеченной жизни тети Лиды и Марины. Дед умер и похоронен в селе Пресновка [3] Когда в начале г. Лидия Петровна вернулась в Баку только в г, и то, только благодаря хлопотам дяди Кости. Марина уже училась в Москве, тщательно скрывая факт высылки в Казахстан. В Баку стали восстанавливать церкви, и служители зачастили к нам, уговаривая продать оставшиеся от деда книги и церковные принадлежности.

Что бабушка и сделала. Лишь долго сохраняла большой серебряный крест и скрипку. Деньги были нужны, пришла и их очередь. Бабушка отнесла скрипку в консерваторию на комиссию и вскоре ее вызвали и сообщили, что скрипка является творением Гварнери. Нужна была тщательная экспертиза, которая, в конце концов, признала, что это очень и очень хорошая подделка.

За скрипку хорошо заплатили, но бабушка была уверена, что ее надули. Я очень хорошо помню эту историю, мне было уже 12 лет, и я не раз держала скрипку в руках.

Шымкент, вокзал, девушки легкого поведения

Я в то время была самой младшей. Бабушка скончалась в году. Уже нет в живых наших родителей, и мы с Мариной самые старшие в семье. Основана более двухсот лет назад, в году, первоначально, как военная крепость Новоишимской линии. Это одно из старейших, так называемых линейных русских поселений не только в Северном Казахстане, но и в Западной Сибири.

Пресняков Константин Петрович Старший сын деда - Константин Петрович - занимал большую должность. Он был главным энергетиком АзЭнерго и председателем экзаменационной комиссии в индустриальном институте — АЗИ - не имея партийного билета. Готовился к защите кандидатской диссертации, но не успел.

У бабушки хранился автореферат.

  • Интим за 20 манат или 5-ти минутный секс в Баку - ФОТО + ВИДЕО

Я уже не помню тему диссертации, что-то по энергетике. Бабушка хранила и его письма к. Она их уничтожила перед своей смертью. Дядя Костя был действительно ключевой фигурой в нашей семье.

Он помогал всем материально, особенно Марине, рано потерявшей отца. Помогал трудоустраиваться папе и тете Лиде Марининой мамекогда она вернулась из ссылки. Помог ей приобрести комнату в коммуналке в Сабунчах вместо утраченного дома.

Даже маминому брату Николаю, который был в плену совсем юнцом, а затем отработал срок в Донбассе на шахтах, помог прописаться в Баку после возвращения домой. Я как-то рассказывала тебе об его удивительной судьбе. Он закончил Новочеркасское реальное училище, высшее техническое образование получил уже в Баку. Будучи молодым инженером-электриком, снимал комнату в квартире Тарковской Хадиджи-ханум.

Она была родом из Дагестана, дочерью богатого бека Уцмиева. Получила прекрасное образование, владела иностранными языками. Ее муж Фатали Тарковский, тоже из очень знатного рода. Входил в состав так называемой контрреволюционной группы и принимал участие в убийстве видного революционера Махача в г в честь которого и назван город Махачкала. Был вынужден бежать в Иран.

Сайт знакомства баку

А Хадиджа с двумя сыновьями перебралась в Баку. В ту пору, когда дядя поселился у них, она была еще молода, всего лишь на года старше К. Время было тревожное, и мальчики сменили не только фамилию, но и имена. Старший стал Олегом, а младший Евгением. Но в быту их по-прежнему звали Мура и Беба. У Константина Петровича не было своих детей. И все свое отцовское внимание он уделял приемным сыновьям. Старший сын был очень способным, дядя все время это подчеркивал. Жаль, но Мура погиб в г во время Крымской операции.

Младший Беба тоже успел повоевать он родился в г. После войны поступил в АЗИ, затем перебрался продолжить учение в Москву.

Бакинский жиголо, или Как я познакомилась с «мальчиком по вызову» | vesizzlilorb.tk | Новости

Константин Петрович скончался в г. Беба в это время еще учился в Москве, но на похороны отчима приехал. Эти похороны были первыми в моей жизни, и я помню все отчетливо. Бабушка все время держала меня около себя, так как боялась, что я потеряюсь в этом скорбном море провожающих.

Беба после окончания института поселился в Твери, туда же на старости лет перебралась и Хадиджа-ханум. В Твери же была и похоронена. Сам Беба сейчас глубокий старик, прикован к кровати. Похоронил жену, двух сыновей. Остался у него лишь внук Илья, который его изредка навещает. Вот уже более 20 лет мы находимся в переписке, но последние 2 года пишу лишь я, так как он ослеп, за ним ухаживает сиделка.

Когда бываю у Марины, обязательно звоню.

Пресняков Петр Иванович - священник, репрессирован — OurBaku

Совсем недавно Сережа привез мне распечатку интересного материала: Преснякова Калерия Петровна - старшая дочь - закончила в Баку консерваторию по классу фортепиано. Калерия Петровна рано потеряла мужа, оставшись с двумя детьми. Вышла замуж вторично за вдовца, имевшего двух дочерей.

Он был железнодорожником в каком-то чине. Они жили в Москве, куда он получил в г. Сейчас, конечно, их уже нет в живых. Но мы всегда, когда ездили в Москву, останавливались у. Тетя Каля не сложилась как пианистка, она занималась воспитанием детей. Но дома всегда устраивала маленькие концерты, играя на рояле. Новочеркасское Епархиальное женское училище. Его внешний вид напоминает шапку Мономаха.

Пришлю тебе интересных нот. Рано овдовела, ее дочери Марине было только 3 года. Работала экономистом в Электротоке. Училась на биофаке в институте, но когда вышла замуж, ушла с третьего курса. Когда она объяснила высокому чину о положении дел с дедушкиным здоровьем, тот вежливо, но жестко предложил ей, как дочери, сопровождать деда по этапу.

'+loadingMsg+'

Марине в ту пору было 14 лет, и тетя Лида забрала ее с собой в ссылку, надеясь на быстрое возвращение. Ехали по морю до Красноводска. Там их на пристани догнал дядя Костя, вернувшийся из командировки, чтобы помочь им на первых порах хотя бы деньгами. Местом ссылки была обозначена Петропавловская область КазахстанСоколовский район, глухая деревня. Дедушка умер через 2 месяца, а срок его отбывать осталась тетя Лида. Хоронили деда в сильные морозы, гроба не было, завернули в простыню, положили на сани, а рядом шли только тетя Лида и Марина.

Могила была неглубокая, некому было копать, а через два дня туда же положили покойницу немку из ссыльных Поволжья. Так дедушка завершил свой скорбный путь. А тетя Лида с Мариной не имели право выезжать за пределы Петропавловской области. Выехать первой удалось Марине с помощью Калерии Петровны, нашей тети.

Отгремела война, Марина закончила летку вечернюю в Петропавловске, где работала и училась, так как в их деревне школы не. Снимала в городе угол. Дочь Калерии Петровны училась в Московском техникуме, в котором тетя Каля на общественных началах проводила музыкальные вечера и очень хорошо знала весь педколлектив. Она попросила директора техникума устроить Марине вызов на учебу.